Дом-на-холме всегда окружали легенды. Не грубовато-прямые, черные вампирские и злодейские сказки, а как пологи тумана, которые вечно вокруг него струились.
Люди приписывали это месту, а отнюдь не жильцу - старый слепец, имя которого как-то затерялось, не казался способным на что-то вообще. Люди обычно боялись слепых, но не в случае Старика Шуха, прозванного так за постоянно сопросождающее его странное шуршание. Слишком безобидным, дружелюбным и безопасным он казался, когда изредка покидал свой старый - еще более старый, чем он сам - дом с покосившейся пустой голубятней.
- Я живу на маяке, - часто говорил он, но никогда не пояснял, почему так говорит - света с верхушки птичьей клети никогда не видели, и считали это милым чудачеством. Ведь если безопасное - значит и милое, да?
Но чаше Старик Шух сидел у самого берега моря, так, чтобы босые пятки омывал прибой, и смотрел куда-то далеко - будто видел сквозь серую, вылинявшую повязку на глазах.
Он носил старую рубашку - такую старую, что в нескольких местах сквозь вытертую ткань просвечивал пергамент просоленной кожи. Странная это была рубашка, совсем с его видом не вязалась, будто с чужого плеча взята - велика на пару размеров, с необычной, хоть уже плохо заметной, вышивкой.
Если бы кто-то смог вдруг рассмотреть ярлычок, то знал бы, что вышито там совсем другое имя, не то, что когда-то давно носил слепец.
Старик Шух смотрел в море, будто ждал оттуда кого-то. Бриз, тянущий с моря, вокруг него заворачивался крохотным смерчем, ерошил песок, разгонял мошек, танцевавших над выброшенными на берег водорослями, но не приносил вестей. Старик Шух иногда улыбался, и тогда вокруг него будто цвели невидимые шепотки, а кожу, видимую вокруг повязки, дубленую солью и солнцем, собирало в целый лабиринт неглубоких морщин. Не столько там кожи было, на этом высохшем лице.
- Ветер приносит, море забирает, - иногда говорил Старик Шух, но никто его не слушал - что с него взять, с безобидного полоумного старика? Бормочет и пусть себе бормочет, трогая пальцами песок и фантики, засыпанные им. А он молчал недолго, и добавлял тихо-тихо, - море приносит, ветер забирает.
А по ночам, когда штормило, когда домик у моря почти сносили черные валы, сверкающие жаркими люминесцентными полосами, когда никто не выходил на берег - смоет!, когда горожане грелись у очагов, смеясь своим шуткам и голубым экранам, таинственно звеня бутылками "для сугреву", загоняя детей спать пораньше, то никто не видел, кто выходил из моря.
Как проходил он по воде, будто вода ластилась к его ногам, как незримые стены, закрывавшие дом с пустой голубятней от могучих волн, расступались, как переступал он порог, принося в дом край. Черная вода мигом просвечивалась до самого дна-половичка, и бесшумно утекала прочь, оставив то немного водорослей, а то и морскую звезду. Дверь закрывалась, и больше - ничего, до самого рассвета, до утреннего быстрого бриза, унимавшего море.
Никто не слышал, и никто не видел выскользавшей прямо в воду тени - кто ее разглядит в сером предрассветье, когда спят даже чайки?
Утром после шторма Старик Шух всегда долго сидел на берегу - до самой ночи, и улыбался, вытянув ноги в прибой, к водорослям и отпущенной на волю морской звезде.
@темы: Закончено, Мелкое, Своё
