03:26 

А-87

Семчий
Обращайтесь ко мне на "ты"
А-87 Наполеон/Робеспьер. Роб решает, что ему необходимо научиться напору и решительности, и он обращается за помощью к Наполеону. Тот соглашается и во время "занятия" беззастенчиво лапает Робеспьера, который всеми силами пытается игнорировать вторжение в личное пространство, успокаивая себя: "Он так себя ведет со всеми".

@темы: Наполеон (СЭЭ), фемслэш, гет, Робеспьер (ЛИИ), Отношения: Конфликт, слэш

Комментарии
2014-08-18 в 08:14 

Parafron
read or die
Попытки представить ситуацию, в которой Робеспьер мог бы обратиться с подобной просьбой к Наполеону да еще и терпеть облапывание, вызывали спазм мозга. Ему - то есть спазму - и принадлежит авторство. Надеюсь, это хоть немного похоже на то, чего хотел заказчик.


- Надевай, - и такие непривычные стальные нотки в голосе. Она мне приказывает. Черт! А это заводит.
- Я считаю до трех, Наполеон. И я обещаю, что ты очень пожалеешь, если этого не сделаешь. Один!
Как завороженный беру из ее рук манжету, с кривой ухмылкой затягиваю на бицепсе.
- Так? Или моя снежная королева хочет жестче?
- Достаточно, - следует ответ сквозь зубы. - А теперь мы поговорим.
Разряд тока сбивает меня с ног. Я даже не сразу понимаю, что это было. А когда понимаю...
- Сука! - рычу я и тянусь сорвать хренов электрошок. Получаю еще один разряд. Уж не знаю, сколько там вольт, но я чуть не теряю сознание от боли.
- Я сказала, что мы поговорим, - повторяет она. Ее зрачки расширены, а руки чуть подрагивают. Будь я совсем идиотом, решил бы, что наблюдение за моими мучениями ее возбуждает. Только вот страсть далеко не единственная причина для дрожи.
- И что? Сколько раз ты еще сможешь меня ударить, прежде чем расплачешься и убежишь, а, малышка?
- Хочешь проверить?
- Возможно. Но раз уж ты пошла ради меня на такие жертвы, то я, так и быть, готов тебя послушать. Минут пять. А потом тебе лучше очень, очень быстро бежать. Ферштейн?

Я стояла перед ним, чувствуя себя еще большей идиоткой, чем пять минут назад, хотя пять минут назад казалось, что дальше некуда.
Я объяснила им, потом объяснила им еще раз, потом я разжевала все свои объяснения, так что даже кретинизм в тяжелой форме не смог бы помешать им понять. Беда была в том, что они понимали меня. Я видела это по их покровительственным усмешкам, по их лоснящимся самодовольством лицам, они даже не пытались скрыть от меня свое издевательское пренебрежение. "Ути-пути, какие мы нежные!" - читалось на их лицах. Война - это их песочница. Перекаченные, кичащиеся друг перед другом самцы, да они скорее удавятся, чем позволят какой-то штатской мышке в очках своим бубнежом пошатнуть их непокобелимую уверенность в собственной правоте. "Скоты!"- вертится на языке. Но вместо этого я начинаю сначала. Я показываю графики, говорю про вероятности, потрясаю заключением своего эксперта по симуляциям. Вывод очевиден: если коридор, который они открыли для беженцев, останется там, где он есть, то он станет коридором смерти. Они здесь для того, чтобы защищать невинных людей. В конце концов, им просто приказано сотрудничать с моей командой. Последнее заявление было недопустимой глупостью, и я понимаю это едва ли не раньше, чем оно срывается с моего языка. Ну, все, теперь они точно меня не послушают. В носу начинает щипать. Тысячи жизней. Может десятки тысяч. Если людям некуда бежать, они побегут и под пулеметные очереди.
В этот момент дверь без стука распахивается, и он вваливается, как к себе домой. Даже его вид попирает их священный устав: рубашка застегнута не до конца, ботинки грязные, на небритом подбородке полустертый след розовой помады.
- А что это тут у вас за посиделки? Да еще и мрачные какие!
Все переглядываются. Я комкаю во взмокшей ладони какой-то график. Только его еще мне тут не хватало.
-Хороним кого, спрашиваю?! - повторяет свой вопрос рыжий.
- Никого не хороним, Нап. Тут у нашей Индиры Ганди... ха-ха... в одном месте свербит. Говорит, нужно коридор двигать. Думает, мы тут, блядь, в куклы играем. Захотели и подвинули, блядь!
- А че? - говорит рыжий. - Можно и подвинуть. Что, боишься зад подставить и месяц потом враскорячку ходить, а? Не дрейфь, мы с ребятами прикроем твою непоруганную честь...
Спустя пять минут я стою перед его столом, над которым тот склонился, водя пальцем по карте и прикидывая что-то про себя. Он добился всего, чего я хотела, походя, без малейших усилий. Несколькими грубыми шуточками и парой удачно ввернутых предложений он спас тысячи, а может десятки тысяч испуганных, отчаявшихся людей. И я могу думать о нем, все что пожелаю - что он бабник, хам и использует голову, только когда бьет ей по мячу на стадионе, - но он умеет получать желаемое, а я нет.
- Можно мне отвлечь вас? - говорю я, и Наполеон поднимает голову. Глаза его проходятся по мне вверх-вниз, и на губах появляется недвусмысленная усмешка.
- Ну, попробуй, - говорит он.
- То, что вы сделали сейчас там, было очень важным.
- Пожалуйста, - говорит он скучающе.
- Что?
- Ты хотела сказать "спасибо"? Ну так пожалуйста. Еще вопросы?
- Научите меня этому.
Глаза его расширяются от изумления. Кажется, он вот-вот расхохочется мне в лицо.
- Повтори, что сказала?
Мне хочется провалиться сквозь землю. Мне хочется домой, в университет, туда, где не умирают люди, где можно поговорить о математике, где разумные аргументы кого-то интересуют, где мне не нужно просить, требовать, унижаться, где я не буду плакать в подушку по ночам.
- Пожалуйста, - говорю я глядя Наполеону прямо в глаза, - научите меня тому, как вы это делаете.

- Не заставляй меня жалеть о том, что я вожусь с тобой, - с угрозой говорит Нап.
- Но это глупо, - возражаю я.
- Глупо - это то, что ты целыми ночами пялишься в свой компьютер, а потом твоими хитровыебанными расчетами подтирают зад.
Чувствую, как вспыхивают скулы. Мне кажется, что он доводит меня специально. Он не просто игнорирует мое мнение, он даже не дает мне его высказать, обрывая любую реплику на втором предложении. "Бла-бла-бла..." - говорит он и закатывает глаза. В прошлой жизни, той, где я была самым молодым доктором наук на факультете, колеблющимся между предложением постоянного преподавательского контракта и высокооплачиваемой работой в центре управления полетами в Хьюстоне, я бы никому не позволила с собой так обращаться. А в этой жизни я могу только кусать губы и держать себя в руках.
- Давай, - дразнит меня Нап. - После всего, что между нами было, немного покачать бедрами под музыку - это ерунда.
И, не дожидаясь ответа, берет меня за руку и увлекает в танец.
- Неплохо, - хмыкает он через минуту. - Но это все сраная техника. Такому маленькие девочки вроде тебя учатся в своих зеркальных танцклассах. В настоящем танце должен быть секс. Ты танцуешь так, будто я тебя на прослушивание в какую-нибудь херову школу искусств привел. Застегнутая на все пуговицы. Я так скорее бревно захочу, чем тебя. Покажи мне страсть. Ферштейн?
- Зачем?
- Вот ведь дотошная! Затем, что тело - это 80 - в твоем случае 50 - килограмм энергии. И когда ты входишь в комнату, все должны это чувствовать. Что ты есть, что с тобой надо считаться. Так что расслабься и двигай попой, пока я тебя стриптиз танцевать не заставил.
И он прислоняется к стене, скрестив руки на груди.

Через два часа, вымотанная и измученная - морально даже больше чем физически - я стою в душе, подставляя лицо прохладным струям.
Он известный бабник и не чувствует ко мне ровным счетом ничего. Ему просто нравится со мной играть: находить слабое место и давить, наблюдая за реакцией. Он заставлял меня материться: грязно, с чувством, вкладывая в слова искренние и отнюдь не самые светлые эмоции. Давать пощечины. Когда я не смогла заставить себя поднять на него руку, он прижал меня к стене и принялся лапать. От последовавшего удара он, хохоча, увернулся. И, наслаждаясь видом моего пылающего от гнева и стыда лица, сообщил, что, оказывается, у меня даже имеются какие-то формы, чего лично он не ожидал, а потому приятно удивлен. От второго удара он увернуться не успел. Потер подбородок, с ухмылкой понаблюдал, как я, стиснув зубы, нянчу ушибленную руку, и сообщил, что затрещины его мамы и то были сильнее. Следующие две недели он учил меня драться, точнее, выворачивал руки, пинал и швырял на мат. И успокоился, только когда на мне живого места не осталось, прокомментировав в том духе, что драться я все равно никогда не научусь, но привычка к боли еще никому не мешала… А теперь вот ему захотелось, чтобы я танцевала.
Вытираю голову полотенцем, смотрю в зеркало: совсем тощая стала, темные круги под глазами, губы растрескались, кожа загорела и обветрилась. Я узнаю и не узнаю себя в отражении: у меня ведь никогда не было этой отталкивающей озлобленности во взгляде, этого... Отворачиваюсь и иду одеваться. Часы, потраченные на тренировку с Напом, еще нужно отработать, расчеты сами себя не сделают.

2014-08-18 в 08:14 

Parafron
read or die
Я слышу разговор случайно. Просто иду мимо по своим делам, думаю, что неплохо бы завалиться сегодня вечером с ребятами в бар, расслабиться. А то я с этой Робкой совсем замотался, развлекаться перестал. Того и гляди евнухом заделаюсь. Да я даже прислушиваться не стал бы, что они там болтают, если бы они не шептали, а говорили как нормальные люди. Нет ведь, в заговорщиков захотели поиграть. А мне теперь думай, что с этим делать.
Она их достала. Да она тут всех достала, если честно. Такая вежливая: "вы", "пожалуйста", "извините", "разрешите"... Холодная, как морозильник. Заумная, как энциклопедический словарь, в десяти, блядь, томах. Дотошная. Заносчивая... Храбрая, выносливая, решительная, славная, в дурацких круглых очках, ее расчеты выводят нас из-под огня, дают нам надежду продержаться до конца этой идиотской войны. А они отправят ее в мясорубку, где ей ни за что не выжить. Выслужатся за ее счет. И она поедет, потому что дура. Никто не поедет, а она поедет. Закусит губу, сожмет кулачки и полезет в пекло, надеясь на всемогущество своих схем и графиков. Ну, нет. Это вы плохо подумали, господа заговорщики, кое-кого не учли. И очень-очень зря.
Я иду в бар, как и собирался, но уже не затем. Нет более надежного способа пустить сплетни, чем растрепать все по пьяни. Что я и делаю. Даже напиваюсь для достоверности. Ага, она со мной спит. Ну, да, каждый приспосабливается, как может. Думаете, эту зануду очкастую кто-нибудь стал бы без меня всерьез воспринимать. Ага, синяки это я ей наставил, увлекся, с кем не бывает? Я возвращаюсь в казармы, пошатываясь, очень довольный собой. Здесь многое сходит с рук, если об этом не болтают. О ней уже завтра будут болтать все. Или я не Наполеон.

Кажется, она единственная не в курсе того, что происходит. Когда ее вызывают на ковер, она даже захватывает с собой какие-то папочки, на ходу что-то дописывает. Мне почему-то делается жаль ее, хотя на самом деле я ее спас. Уже завтра, максимум послезавтра она будет дома, с мамой, папой и подружками, если они у нее, конечно, есть. Представлю себе ее квартиру, увешенную дипломами и набитую книжками под завязку. Морщусь.
Через десять минут она возвращается. Бледная, как смерть. Какое-то время молча стоит у своего стола, сжимая побелевшими пальцами спинку стула. Потом отмирает, долго копается в ящиках и, достав какую-то хрень, похожую на манжету, вроде той, какой меряют давление, направляется прямо ко мне.
- Идем, - говорит она надтреснутым голосом. И я иду за ней.

- Может быть, я в чем-то виновата перед тобой. Мне плевать на это, - говорит она. - Мне плевать, что ты обо мне думаешь. Мне плевать, зачем ты это сделал. Мне плевать, как ты это будешь исправлять. Но ты исправишь. Я знаю, ты можешь. Ты все можешь, чертов Наполеон. Для тебя всё игры. Вот и выбирай: это... – она демонстративно жмет какую-то кнопочку на своем пульте и меня снова встряхивает от удар тока, - или твоя идиотская, никому не нужная игра.
- Кажется, пытки запрещены этой... как ее?.. хреновой конвенцией.
- Женевской.
- Как скажешь, моя снежная королева.
- Прекрати меня так называть.
- А как еще мне называть мерзлую занудную зазнайку, которая не видит ничего дальше линз своих очков? Кстати, что это?
Нет ничего глупее этой детской разводки, но она ловится и переводит взгляд, выпуская меня из поля зрения. В следующее мгновение я выбиваю у нее из рук пульт. Можно было бы, конечно, просто на все согласиться, не стала бы она бить меня током в присутствии руководства, а никаких других способов заставить меня что-то делать у нее нет. Но... эти ее игры в подчинение не совсем то, что мне по душе. По крайней мере, не при таком распределении ролей.
Нарочито медленно снимаю с руки манжету, честно давая ей фору для побега. Она не двигается с места. Стоит, смотрит на меня бешеными глазами.
- Видишь ли, какое дело, - говорю. - Я очень не люблю отказываться от своих слов. Но у меня есть другой план, как все сделать по-честному.
- Какой?
- Этот, - говорю я и впиваюсь в ее губы.

2014-08-18 в 13:17 

Sinkler
Всепобеждающий оптимизм в совокупности с пофигизмом – это действительно страшная сила (с)
Оууууу, черт, это так охрененно!!

2014-08-19 в 06:41 

Parafron
read or die
Спасибо. Болевая перенесла с трудом.

2015-02-14 в 23:26 

Keyda
Оу, ес :evil: какой шикарный Напэ! :squeeze:

2015-02-16 в 23:47 

Parafron
read or die
Keyda, правда? Потому что для меня скорее :hamm:

2015-02-17 в 06:06 

Keyda
Не думаю, конечно, что это имеет значение, но полагаю, вы Роб?) а я Жук :laugh: и для меня все Напы шикарны, а ваш просто ащащ))
Действительно хорошо удался) вы молодец ^^ я б с радостью влюбилась :-D

2015-02-17 в 08:34 

Parafron
read or die
Да, я Роб, который никогда не понимал очарования конфликтеров. Но встречал их в каких-то совершенно бешеных количествах и воевал с ними с младших классов до старших курсов, так что почти зарисовка с натуры. Я старался, спасибо.

2015-02-17 в 16:18 

Keyda
Я вам завидую :-D
Не в плане бешеного количества конфликтеров, но Напов)

     

Мы не дуалы!

главная